$ 73.35
 87.12
£ 96.27
¥ 69.44
 80.58
GOLD 2063.18
РТС 1008.85
DJIA 21181.48
NASDAQ 7201.80
мнения

Экономика низколетящего крокодила

Андрей Колесников, политолог, руководитель программы «Российская внутренняя политика и политические институты» Московского центра Карнеги Андрей Колесников, политолог, руководитель программы «Российская внутренняя политика и политические институты» Московского центра Карнеги

— Товарищ прапорщик, а крокодилы летают?

— Ты что, рядовой Иванов, с ума сошел — конечно, нет.

— А вот товарищ капитан говорит, что летают.

— А, ну да. Но так — нызэнько-нызенько.

Этот старый советский анекдот хорошо иллюстрирует состояние российской экономики, на что мое внимание обратил бывший советник незабвенного премьер-министра Виктора Черномырдина Никита Масленников. В наших обстоятельствах в роли товарища капитана выступает высшее политическое руководство страны, рисующее фантастические картины роста ВВП и доходов населения. А товарища прапорщика — ответственные экономические ведомства, пытающиеся сделать вид, что «крокодил» — отяжеленный государственным вмешательством, избыточным регулированием и беспределом силовых структур, включая ФСБ, — действительно может летать. Или — вот-вот полетит.

Сержантский состав в лице госстатистиков нового компьютерного призыва пытается переложить все это дело на язык цифр, которые больше напоминают своими скачками пляшущих человечков. Поскольку предъявить действительно положительные результаты невозможно, начинаются отвлекающие маневры, самый популярные из которых — сборы в военный поход с гиперзвуковым оружием наперевес с попутной ловлей вражеских шпионов в научных институтах и борьбой с оптическим напылением.

Пагубная самонадеянность

Есть еще такая штука, как цифровизация, означающая облечение в цифру надзирательно-наказывающих функций отсталого восточно-деспотического государства. На выходе — то, что Дьёрдь Лукач в те времена, когда Герман Греф еще не родился, называл «кибернетической религией». Более близкий нам советский пример — Комплексная программа научно-технического прогресса, которая писалась годами, пока СССР окончательно не отстал именно в этой области, а потом и вовсе не развалился.

Как говорит фермер Василий Мельниченко, мы давно уже живем в цифровой экономике, потому что нас кормят цифрами.

В принципе, сегодняшняя Россия — крупный по размеру, но мелкий и банальный в историческом масштабе пример «экстрактивного государства» из книг Дарона Асемоглу и Джеймса Робинсона: слишком много государственного вмешательства, ограничений политических свобод и веры в волшебную силу государственных инвестиций. Экстрактивные режимы тратят большие деньги, в результате чего можно добиться экономического роста, но краткосрочного, затратного и исключающего конкуренцию со свободными экономическими агентами. Путинский «прорыв» не пойми куда требует денег. Деньги можно собрать только с населения. Ресурсы ищутся в пенсионной реформе и повышении налогов. Потом эти деньги тратятся на покупку политической лояльности того же податного населения. Тратятся неэффективно, поскольку с исполнением расходования бюджетных денег и так всегда проблемы, а тут еще они распыляются на 12 направлений национальных проектов — живые иллюстрации «пагубной самонадеянности» (Фридрих фон Хайек) государства, которое снова, как и при советской власти, решило, что оно лучше рынка знает, куда именно направить ресурсы.

А в этом случае, быть может, стоило выбрать не 12 направлений, а, допустим, три, которые в наибольшей степени беспокоят население. И, например, вместо гибельной «оптимизации» здравоохранения заняться его осмысленным ресурсным насыщением?

 «Эфэсбизация» экономики

Государственный инвестиционный уклон, да еще при полицейском режиме, естественным образом вымывает из экономики частные инвестиции, в том числе прямые иностранные. Выживают лишь те, кто уже давно работает и знает все ходы и выходы нашей изменчивой инвестиционной системы (хотя и это не всегда помогает — см. дело Калви). Либо те, кто способен договориться с высшей властью об особых преференциях, как это делал в советское время Арманд Хаммер. Как можно конкурировать с государством, если у него ФСБ, которое находит подрыв основ в нормальной экономической активности. Недавно Сергей Алексашенко заметил: одно из двух — или развитие экономики, или ФСБ. Третьего не дано.

Милитаризация и «эфэсбизация» экономики превращают даже ее государственную составляющую в абсолютно непрозрачную, что ставит крест на контроле за государством со стороны налогоплательщиков. Секретные расходы, согласно бюджетным проектировкам, в 2020 году возрастут до 3 трлн 322,8 млрд рублей, или 2,9% ВВП. Это 17% расходов федерального бюджета — 17!

Избыточная секретность не просто уменьшает знание о бюджетных приоритетах, направлениях трат денег налогоплательщиков — снижается, собственно, экономическая и стимулирующая (хотя бы потенциально) составляющая бюджетного процесса.

Сегодняшний приоритетный способ решения управленческих задач — не улучшение институтов, а смена физиономий государственных менеджеров. Но технократизация — это такая же вещь в себе, как и цифровизация. В работе технократов нового призыва существуют не просто политические ограничения. Если они слишком хорошо работают — например, будучи губернаторами, становятся на территории региона популярнее президента России, — это нарушение KPI. То есть, с одной стороны, надо реализовывать амбициозные планы и сохранять низкий уровень социальной напряженности в субъекте Федерации, но, с другой стороны, быть слишком успешным — запрещено.

Политика танцев на отравленных граблях

Культ отчетности перед начальством — еще одно свойство экономики низколетящего «крокодила». Отчетность отнимает время от нормальной работы, она искажает знание об экономике, потому что перевирает данные, и портит саму экономику — кажется, формальное исполнение майских указов еще предыдущей волны, 2012 года, ничему государство не научило. Да и хотело ли оно учиться? Может быть, его задачей было именно формальное исполнение показателей указа, а такая модель предполагает приписки и обман. Причем обман самих себя — вряд ли широкие слои населения следят за структурой смертности, которая у нас неуклонно должна «улучшаться». Мертвые сраму не имут и не могут проконтролировать адекватность и честность отчетности.

Вместо модернизации — цифровизация, технократизация, огосударствление, культ отчетности. И формирование класса особых людей, которым дозволено больше других в смысле льгот, стоящих миллиарды рублей экономике. Чемпион по лоббизму, например, — Игорь Сечин.

Но он, понятно, не один такой: успешному бизнесу, чтобы остаться на плаву, в принципе нужно опасаться государства — если что-то успешно работает, оно готово эти бизнесы прибрать к рукам и, разумеется, испортить. Все, к чему прикасается государство, тем более в его полицейской ипостаси, теряет стимулы к развитию. Средний бизнесмен знает: государственная субсидия имеет своей целью не развитие частного предпринимательства, а благосостояние контролирующих силовых и инспекционных структур, в лучшем случае — это верный путь как минимум к условному сроку лишения свободы. Это — абсолютно самоедская система.

Экономическая карта России — это очаги развития, особенно сгущающиеся ближе к Москве, вокруг которых растут мусорные свалки устаревшего технологического уклада. Сырьевой бизнес не может уступить место диверсифицированной структуре экономики, потому что в этом нет интереса государства, выжимающего деньги из того, из чего еще их можно выжать. Иррациональность же выражается в поддержке Военно-промышленного комплекса (ВПК), который производит продукцию, на которую есть спрос только у продавцов угроз российскому государству, причем угроз мнимых.

Экономика России — внеэкономична, а потому рост ее не может быть высоким и структурно здоровым. ВВП растет за счет гигантских строек и государственных вливаний. То есть с точки зрения качества это отрицательный рост.

Это в чистом виде политика танцев на отравленных граблях, возвращение ко всем ловушкам советской экономической политики, если, конечно, ее можно было назвать экономической. Покойный ныне академик Юрий Ярёменко, которого никак нельзя отнести к сторонникам либеральной экономики, так говорил о системе государственного распределения ресурсов: «Наше общество похоже не на Европу или Америку, а скорее на Древний Египет, где строительство пирамид являлось цементирующим элементом самой египетской цивилизации. Так и наша экономика в своем развитии не имела какого-то внутреннего смысла, а была неким средством для воспроизводства и расширения административных структур».

Вот так и мы теперь — осуществляем прорыв даже не к коммунизму, а в Древний Египет. Все совпадает: низколетящий крокодил оказался нильским.