Миссия графа Амурского
Константин Маковский. Портрет графа Н. Н. Муравьева-Амурского (1864)
Жизнь Николая Муравьева круто изменилась 5 сентября 1847 года, когда государь император проездом посетил Тульскую губернию, где Николай Николаевич исполнял тогда должность губернатора. На почтовой станции Николай I велел подать две рюмки водки, одну из них протянул Муравьеву и, объявив тому о новом назначении — генерал-губернатором Восточной Сибири, выпил с ним за успех дела. Через четырнадцать лет благодаря усилиям Енисейского губернатора страна приросла 1,5 млн км2, вышла к Тихому океану и обрела импульс для экономического развития, который продолжает работать до сих пор.
От пажа до генерал-майора
Сообразно происхождению Николай Муравьев в детстве был определен в пажеский корпус, который окончил с золотой медалью. Во время учебы он получил место пажа при великой княгине Елене Павловне — жене великого князя Михаила. Это обстоятельство серьезно сказалось на карьере. Елена Павловна отметила подростка как редкий пример человека исполнительного и инициативного одновременно.
«Елена — это ученый нашего семейства», — говорил про невестку Николай I и во многих вопросах равнялся на ее мнение. Без ее протекции вряд ли через много лет Муравьев возглавил бы Сибирский регион: сам государь его иначе как «либералом» и «демократом» не называл — после того, как тульский губернатор подал ему прошение об отмене крепостного права.
Однако в юности, несмотря на хорошие карьерные перспективы при дворе, Муравьев выбрал военную стезю — и сразу попал на войну с турками, затем участвовал в подавлении польского восстания. Был контужен и несколько раз ранен. В 1844-м 35-летний генерал-майор Муравьев расстался с армией и отправился восстанавливать здоровье — как это было принято в те годы, в Европу. Где и встретил Катрин де Ришмон…
Сделать предложение одной из самых богатых невест Франции отставной генерал решился не сразу. Лишь два года спустя, уже получив назначение губернатором в Тулу, он наконец-то — письменно — предложил Катрин выйти за него. Сложно сказать, на что он рассчитывал: доходы губернатора не шли ни в какое сравнение с капиталами де Ришмонов. Неожиданно Муравьев получил согласие — и обрел семейное счастье на долгие годы. (Жена следовала за ним повсюду — на лодках, лошадях, оленях, собачьих упряжках. Впоследствии имя Екатерины Муравьевой будет увековечено на памятнике в честь активных участников присоединения Приамурья к России.) Впрочем, в том поступке весь Муравьев: он никогда не упускал возможностей, которые кому-то другому могли показаться совсем уж фантазийными. Пока не попробуешь — не поймешь. Муравьев всегда проверял свои гипотезы делом.
«Либерал» в Сибири
К назначению в Сибирь Муравьев готовится тщательно. Переданная ему в управление земля во многом оставалась еще терра инкогнита.
Центром ее являлся Иркутск, откуда купцы снаряжали экспедиции аж на Аляску. В них набирали казаков и лихой люд с целью не только промышленного освоения новых земель (в основном добычи калана, чей мех стоил дороже соболя в десять раз), но и принудительного взимания ясака с местного населения. Экспедиции эти позволяли если не процветать, то вполне себе выживать важному форпосту — Петропавловску-Камчатскому.
Восточная Сибирь — это золотые прииски, шахты и рудники. Горное дело — важная сторона экономики, вот только занятые этим делом купцы доходами делиться не любили, предпочитая налогу взятку.
Южнее Иркутска, на китайской границе, располагалась Кяхта — место, некогда отведенное для торговли с Китаем. В Поднебесную поставляли все, что бог пошлет: в приоритете мех, но и скобяные товары, и лес, и скот — все имело сбыт. В обратную сторону везли почти исключительно чай (до 95 % всего импорта), на котором делались невероятные капиталы. Чай караванами поставляли для внутреннего потребления и на экспорт. Именно из Кяхты ведут свое начало крупнейшие российские капиталы и самые талантливые торговцы.
При этом было абсолютно неизвестно, что там дальше — на Дальнем Востоке. Может показаться странным, но в то время не было даже понятно, куда впадает река Амур и что такое Сахалин. Словом, даже чисто географических вопросов хватало.
Новый генерал-губернатор увидел большую выгоду в освоении земель по Амуру и в выходе к Тихому океану. Главной помехой был Китай, пусть цинская империя и переживала затяжной кризис. Совсем незадолго до того горстка англичан одержала над ней победу в первой опиумной войне, затем началось восстание тайпинов…
И все же силы в случае конфликта были бы несопоставимы. В гигантской по территории губернии в то время проживало около миллиона человек, из которых русских — а к ним относили всякого православного — было немногим более 100 000 (треть из которых были крепостными при заводах и шахтах), остальные именовались инородцами и права имели самые скромные. К тому же и враждовали друг с другом. Население стабильно пополнялось за счет ссыльных, в том числе нелояльных кавказцев, — добровольно в Сибирь ехали немногие.
На неизвестные земли надо было внедрятся мирными средствами. Того же требовал от Муравьева и Петербург. Впрочем, губернатор наловчился при всяком удобном случае, минуя министров и советников, обращаться напрямую к царю. Тот своего агрессивного «либерала и демократа» поддерживал во всех начинаниях — однако и государь плохо представлял себе возможные масштабы экспансии на Восток. Словом, ресурсы у нового генерал-губернатора были довольно скромны, а задачи, которые он сам себе ставил, — гигантские.
МФО от Кандинских
Действовал новый сибирский губернатор жестко и порой не стеснялся нарушать закон ради торжества справедливости. Показной стала расправа с купцами Кандинскими, на тот момент — богатейшей фамилией в регионе.
Основатель рода Петр Алексеевич был родом из местных инородцев. «Прославился» он тем, что в свое время ограбил две церкви и два монастыря, за что был отправлен на каторгу. Но, видимо, часть награбленного удалось утаить, и после отсидки он смог встать на ноги и даже женился на представительнице рода знатных и уважаемых казаков Атласовых.
Сын его, Хрисанф, пошел по отцовым стопам: не чурался разбоя, был пойман и отправлен на каторжные работы. Как вышел — чем только ни занимался: поставлял на Нерчинские рудники зерно и соль, торговал пушниной и лесом, занимался меновой торговлей с Китаем. Но самым большим его успехом стала идея давать деньги в долг под проценты. И очень скоро оказалось, что чуть ли не вся Сибирь должна Кандинским.
Ростовщичество позволило Кандинскому сколотить настоящий капитал, перейти в купеческое сословие, получить почетное гражданство, а позже и титул коммерции советника — он позволял облачаться в мундир, чем бывший каторжник изрядно гордился. Он закатывал балы, на которые съезжалась вся окрестная знать, и богачи, и интеллигенция — горные инженеры, поэты и писатели. Словом, жили Кандинские широко и красиво.
Все это было разрушено волей генерал-губернатора: Муравьев отменил рассмотрение долговых обязательств свыше 10 рублей 50 копеек, не оформленных документально: ростовщические сделки по большей части заключались на словах и подкреплялись крестным целованием…
Сибирь была просто покорена этим жестом нового владыки края — без преувеличения, он спас от разорения сотни тысяч людей, угодивших в долговую кабалу.
Империя Кандинских рухнула меньше, чем за год: почти все, что им были должны, оказалось «списано». Род Кандинских обеднел, но не обнищал и не впал в забвение, правнуки Хрисанфа — художник Василий и психиатр Виктор — оставят яркий след в истории страны.
Действия Муравьева вызывали большой резонанс. Неудивительно, что в Петербург одна за одной летели на него жалобы (первая была отправлена уже на второй день его пребывания в Иркутске, когда он устроил обед для семей ссыльных декабристов Трубецких и Волконских). Сам Муравьев внимания на это не обращал, да и государь предписал не мешать губернатору.
Граф Амурский
В самом начале своего сибирского губернаторства Муравьев познакомился с молодым капитан-лейтенантом флота Геннадием Невельским, который был уверен, что столь полноводная река, как Амур, просто физически не может «теряться в песках», и хотел отыскать ее устье. Заодно он намеревался сделать то, что не завершил француз Лаперуз, — обогнуть Сахалин и доказать, что это именно остров.
Муравьев благословляет экспедицию Невельского, который по итогам своего плавания полностью подтверждает обе гипотезы. Генерал-губернатор задумывается о том, как — силой или дипломатией — заселить берега Амура и закрепиться на Тихом океане. Да, один российский порт там уже был — Петропавловск-Камчатский, но от основных торговых путей он был слишком уж далек.
Воплощению идей Муравьева мешают политика и демография. Во-первых, у земель по Амуру неясный территориальный статус. Во-вторых, на них совсем нет русских поселенцев. А столичные министерства в то время занимала другая проблема: там беспокоились о самоуправстве вышеупомянутого Невельского, который устроил в устье Амура Николаевский пост (будущий Николаевск-на-Амуре). Петербургские чиновники посчитали этот поступок достойным как минимум разжалования в матросы. Но государь после знакомства с докладом Муравьева решил иначе: он назвал действия Невельского молодецкими и лихими. Именно по этому поводу и были произнесены знаменитые слова императора: «Где раз поднят был русский флаг, там он спускаться не должен».
Памятник графу Муравьеву-Амурскому в Хабаровске. Фото: CC0 1.0 / wikipedia.orgРасширение границ
Муравьев получил напрямую от царя право самому вести переговоры с Китаем и свободу действий по заселению Приамурья и Дальнего Востока. Впрочем, было совершенно непонятно, с кем договариваться и где брать людей и деньги для обустройства жизни вдоль Амура. За решение второй задачи генерал-губернатор берется со всем рвением. Начальники, как известно, бывают двух типов: одни делегируют что-то подчиненным, вторые действуют самостоятельно, вникая в детали. Муравьев явно принадлежал к последним.
Подготовкой экспедиций по заселению Приамурья — или, как он это называл, сплавов — занимался сам: проверял оснастку судов, крепление грузов, составлял списки имущества, комплектовал команды и возглавил одно из отделений.
Первый сплав состоялся в 1854-м: на Шилку подводами были доставлены части парохода «Аргунь», который там был собран и стал флагманом сплава, в котором участвовали еще вельботы, лодки, баржи и просто плоты, общим числом 77 единиц, с семью сотнями солдат на бортах.
Плавание носило разведывательный характер: надо было понять, насколько годится этот маршрут для коммуникации с Камчаткой. Плюс — батальон солдат из устья Амура был переправлен в Петропавловск-Камчатский, где затем очень пригодился во время нападения на порт англо-французской эскадры (был такой эпизод Крымской войны).
Сплав был признан успешным, и год спустя последовал второй. На сей раз везли уже поселенцев — 500 человек на 12 баржах, отдельно следовали баржи со скотом и утварью. На берегах Амура строили землянки для первых жителей, бани, пекарни, больницы, расчищали земли под огороды и посевы озимых. При этом участки и скот передавались в собственность переселенцев.
Третий сплав — размещение 450 казачьих семей, в том числе и основание Усть-Зейского поста, будущего Благовещенска.
Особо важным оказался четвертый сплав в 1858 году. Он завершился встречей Муравьева с маньчжурским князем Ишанем, бывшим в ту пору командующим войсками провинции Хэйлунцзян. Муравьев решил, что это официальное лицо вполне подходит для заключения международного договора о границах. Сопровождавший Муравьева золотопромышленник Черносвитов тут же набросал русские «хотелки», которые Ишань подписал. Договор этот очерчивал границу между странами по реке Амур, допуская обоюдное судоходство — словом, случилось то, о чем раньше Муравьев разве что мечтал.
К этому договору, получившему название Айгунского, в Петербурге и Пекине отнеслись по-разному. Петербург торжествовал, Муравьев отныне стал графом Амурским. А вот Пекин договора не признал: мол, никаких полномочий у Ишаня действовать от имени государства не было. Но в разгар второй опиумной войны маньчжурам было не до пустынных земель у северных границ, и никаких действий по денонсации этого соглашения предпринято не было.
Так и дожили до Пекинского соглашения 1860-го, которое было заключено по всем правилам и передавало России не только левый берег Амура, но и Уссурийский край, на что Муравьев отреагировал мгновенно, выслав войска занимать территории и строить крепости.
Люди и идеи
Муравьева часто упрекали в том, что большинство его начинаний так и остались мечтами. Да, многое, чего хотел добиться генерал-губернатор, не сбылось — коррупцию одолеть не вышло, организовать добровольное переселение свободных людей на Амур и Дальний Восток — тоже. Даже торговля с Китаем по Амуру — и та не задалась: так и не смогли определить, можно ли общаться с инородцами и на каких условиях, и как государство должно было это контролировать.
Но что это по сравнению с приращением к России огромных территорий без единого выстрела? На таком фоне неудачи, вроде несбывшейся организации пароходного сообщения по Амуру или почтовой службы, выглядят мелочью.
В упрек Муравьеву можно поставить, что проблемы он решал исключительно мобилизационным путем, не понимая важность частной инициативы. Но кто из «государственников» тех лет, даже читавших Адама Смита, понимал экономические механизмы?
И все же за 14 лет службы Муравьева в качестве губернатора русское население края выросло почти вчетверо и составило не менее 400 000 человек — преимущественно, правда, за счет ссыльных и военных. Муравьев с его опытом Кавказской войны настаивал на организации Амурского казачества. В конце концов, это и было сделано — через 9 лет после подачи первого прошения об этом, уже при Александре II. Другим его важным шагом было то, что он добился освобождения крестьян от принудительной отработки барщины на рудниках, в результате чего получил, по разным сведениям, от 12 до 20 тыс. свободных рук, переведенных из податных крестьян в казачество. Немалая часть освобожденных сыграла свою роль при заселении Приамурья и Уссурийского края.
Жители губернии в большинстве своем почитали его «за отца родного» — ситуации, подобные истории с Кандинскими, сделали его человеком очень популярным. Когда Муравьев находился в Иркутске (пусть это и не особо часто случалось), он непременно четыре дня в неделю вел прием населения, без учета чинов и сословий, до последнего посетителя. Как человек, любящий принимать быстрые решения, почитался «спасителем» от несправедливостей.
Впрочем, и на критику генерал-губернатор реагировал резко. Так, декабриста Завалишина он отправил в ссылку из Читы в Казань, когда «сей образованный злодей» посмел усомниться в ценности Айгунского трактата. Кажется, это был чуть ли не единственный случай, когда ссылали не в Сибирь, а из Сибири.
Открыв России выход к Тихому океану, в то время как англичане и французы фактически лишили страну Черного моря, Николай Муравьев-Амурский трижды обращался к императору с проектом строительства Великого Сибирского пути — железной дороги, жизненно важной для развития и обороны региона. Но идея тогда была признана слишком дорогостоящей и отвергнута. Тем не менее по инициативе Муравьева инженер Дмитрий Романов провел изыскания маршрута от Амура до залива Де-Кастри (с 1952 года залив Чихачева) — эти наработки впоследствии были частично учтены при строительстве Транссиба, начавшемся уже после смерти Муравьева-Амурского, и прокладке телеграфной линии от Петербурга до устья Амура.
Отставка
В 1861-м Муравьев подал в отставку после того, как Государственный совет отклонил его предложение о разделении Восточно-Сибирского генерал-губернаторства на две губернии. Граф Муравьев-Амурский остался членом Государственного совета при императоре, но жить перебрался во Францию, на родину жены. К его опыту и знаниям обращались все реже. В 1881 году он умер и был похоронен в Париже, откуда уже в 1990-м любители символических жестов перевезут его прах во Владивосток.
Еще в 1891 году в Хабаровске ему был установлен памятник работы Александра Опекушина. Разумеется, при советской власти его снесли и воздвигли монумент Ленину, как оказалось — тоже не навсегда. В 2012 году ровно на том же самом месте снова открыли памятник графу Муравьеву-Амурскому — изображение его размещено на пятитысячной купюре и известно каждому россиянину.
Еще по теме
