«Коллекционер — это диагноз»
Егор Альтман — медиаменеджер, арт-дилер, коллекционер. Фото: из личного архива
Приглашенный главный редактор этого номера «Компании» Евгений Коган купил первую картину в 2004 году. Это была «Буря в Одессе» художника Харлампия Костанди. С этого приобретения и началось формирование коллекции, которая сегодня насчитывает 50 работ — включая произведения Сальвадора Дали, Шагала, Пикассо, Бенуа, а также Тышлера со Сверчковым. Бóльшая их часть была приобретена в Altmans Gallery. Ее основатель, известный медиаменеджер, арт-дилер и коллекционер Егор Альтман в беседе с Евгением Коганом рассказывает, как меняется арт-рынок, почему люди начинают приобретать картины и можно ли сегодня заработать на инвестициях в искусство.
Е. Коган: Говорят, чтобы стать коллекционером-миллионером, надо быть миллиардером и начать собирать произведения искусства.
Е. Альтман: Нужно быть очень «талантливым» человеком, чтобы инвестировать в искусство большие деньги и сократить собственное состояние. Обанкротиться же практически невозможно. Конечно, могут быть мировые катаклизмы. Но какие активы сильно не падали и быстро вернули позиции после Второй мировой войны? Во-первых, земля, потому что здания разрушались, а участки оставались. Во-вторых, произведения искусства, которые мобильны — положил картину в сумку и вывез.
Е. Коган: Для начала картина должна быть «та самая». Как ее найти? На что ориентироваться амбициозным новичкам?
Е. Альтман: XX век сформировал структуру арт-рынка. Столетиями покупателями искусства были монархи и церковь — Микеланджело расписал потолок Сикстинской капеллы по заказу папы Юлия II, частное собрание картин Екатерины II стало основой Эрмитажа… Сейчас основные покупатели — частные фонды и музеи. У основателя Фонда Louis-Vuitton, бизнесмена и коллекционера Бернара Арно, к примеру, около пяти процентов состояния находится в картинах — это миллиарды долларов.
Но если мы представим себе рынок искусства как биржу, где художники — это разные эмитенты, то обнаружится игрок, который постоянно имеет 50-процентную долю. Такой условный центральный банк — это музей. То есть каждый второй доллар на рынке искусства — а весь рынок оценивается в 60 миллиардов долларов — оборачивается внутри музейных институций.
Любой музей, прежде чем потратить хоть доллар, проходит бесконечное количество системных согласований — купить что-то совершенно непотребное он просто не может. Кроме того, музеи, приобретая те или иные произведения искусства, автоматически делают их популярными — через выставки, каталоги и книги. Грубо говоря, если вы идете по их следам в закупках, вы обречены на рост.
Е. Коган: Список активов, которыми интересуются музеи, можно найти в публичном доступе?
Е. Альтман: Аналогом фондового индекса S&P 500 выступает ArtPrice 100 — индекс, который отражает стоимость работ ста самых продаваемых художников в мире. Каждому художнику присвоен процент, соответствующий его доле на международных торгах таких аукционных домов, как Sotheby’s, Christie’s, Bonhams и Phillips. Если вы покупаете полотно художника из этого индекса, это почти «голубая фишка».
Е. Коган: Но и с «голубыми фишками» случаются провалы.
Е. Альтман: С художниками происходит то же самое. Например, работы постимпрессиониста Мориса Утрилло — сына Сюзанны Валадон, известной натурщицы, позировавшей Тулуз-Лотреку, Ренуару и Дега, — продаются на всех аукционных площадках и находятся в постоянных экспозициях главных музеев мира. Но если в 1990-х годах его картина в среднем стоила 600 тысяч долларов, то на сегодняшний день — около 100 тысяч. Потом динамика может измениться, и начнется рост.
Е. Коган: Можно рассчитать перспективы художника, чтобы от твоей прозорливости выиграли хотя бы внуки?
Е. Альтман: Формула покупки любых вещей для того, чтобы заработать, — проста. Первое: работы художника должны находиться в коллекциях локальных или национальных музеев изобразительного искусства. Причем эти картины должны быть не подарены музею, а куплены им. Второе: работы художника должны находиться в коллекциях крупнейших международных музеев. Третье: наличие более трех-пяти продаж на аукционах в течение 5–7 лет, чтобы избежать манипуляций с ценой со стороны владельца работ или арт-дилера. Четвертое: наличие работ художников в трех как минимум крупных собраниях, таких как Фонд Louis-Vuitton или RuArts Марианны Сардаровой. Если эти критерии соблюдены, то у вас в руках очень хорошая вещь.
Евгений Коган — инвестор и коллекционер искусства. Фото: Павел Иванов / Skrimpim.ruЕ. Коган: Многие уверены, что искусство — это для богатых. Где тот порог, после которого человек может сказать: «Я считаю, что среди моих инвестиций должны быть произведения искусства»?
Е. Альтман: Минимум миллион долларов США на покупки, а будет ли это 10% от капитала или 50% — личное дело. Инвест-коллекция — это не десять вещей, а хотя бы пятьдесят. Десять работ русских шестидесятников — это уже полмиллиона. Там есть очень хорошие художники, но недооцененные, типа Игоря Ворошилова, но такое сейчас редкость. Хороший Владимир Вейсберг будет стоить около 100 ты сяч долларов, Дмитрий Краснопевцев — пятьдесят, Оскар Рабин — тоже где-то ближе к пятидесяти. Картина современного русского художника с музейным потенциалом — десять тысяч в среднем. Какие-то работы Виноградова и Дубосарского — это десятки тысяч долларов. Собирать коллекцию стоимостью меньше миллиона — бессмысленно.
Е. Коган: Если мы говорим о международном сегменте, цифры нужно на десять умножить? И там будут имена а-ля Пикассо?
Е. Альтман: Нет, Пикассо там не будет. Хороший Пикассо — это 10 миллионов для старта. Хороший Шагал — не поздний, коммерческий, а действительно серьезный — это пять миллионов долларов. В России самые дорогие продажи в живописи — это сотни тысяч долларов. На миллион купим несколько, а вот на миллиард коллекцию, увы, не собрать. В отличие от международного искусства: в России нет вещей такого коленкора.
Е. Коган: С чего начать, если человек решил сформировать собственную коллекцию?
Е. Альтман: Давайте определимся, что такое коллекция. Для квартиры в 85 квадратных метров это может быть 15 картин, лучше микс: живопись современных художников, которые выставляются (по несколько тысяч долларов за полотно), оригинальная русская графика (около одной тысячи долларов за работу) и тиражная графика (от 100 до 300 долларов за работу). С учетом рам такая подборка будет стоить около 20 тысяч долларов. И это уже коллекция.
Если мы решили перейти в более «взрослый» сегмент и начать собирать «классику», наиболее перспективными будут художники-шестидесятники. Например, живопись Игоря Вулоха есть в Третьяковке и в Русском музее, она продается на Sotheby’s и Christie’s. За 25–35 тысяч долларов можно приобрести вещь с музейной историей. Графика художников уровня, скажем, Эдуарда Штейнберга — пять тысяч долларов за лист. У Дмитрия Плавинского есть офорты. Или фарфор — тарелки Мастерковой, Немухина, Штейнберга за 1–1,5 тысячи можно купить. Вот 140 тысяч долларов — и у вас дома музей. Я говорю при этом о художниках, которые уже никуда не денутся. Их картины есть во всех основных музеях, работы многократно продавались, это будут вещи, которые включены в каталоги выставок.
Кстати, на Западе, если картина была на выставке в госмузее или в крупном фонде, то она стоит в два раза дороже, чем схожая работа того же автора, но не выставлявшаяся. Пока это правило в России не работает, провенанс на стоимость не влияет: значит, есть большое окно возможностей.
Е. Коган: Перейдем к следующему уровню — к русским «голубым фишкам» — и замахнемся на Айвазовского…
Е. Альтман: За работу Ивана Айвазовского надо быть готовым заплатить от 300 до 500 тысяч долларов. За качественную классику, типа Поленова, Сомова, Коровина, — по 100 тысяч долларов за работу. Далее купим что-то из тиражной графики Бакста, и вот мы уже подошли к миллиону долларов.
Е. Коган: С какими ошибками сталкиваются начинающие коллекционеры и как их избежать?
Е. Альтман: Мне в какой-то момент пришла в голову идея начать собирать коллекцию знаков Белой армии и русской эмиграции. Я поехал в Измайлово на вернисаж, и там мне продали книжку как раз по этим знакам, очень редкую, и — две фальшивые вещи, новодельные.
Думаю, что все сталкиваются приблизительно с одним и тем же. Люди часто пытаются сразу совершить какие-то эмоциональные покупки. И либо покупают ненастоящее, либо просто переплачивают. А когда вы разобрались, купили книжки, сходили в музей, заплатили за консультацию и начинаете искать, выясняется, что вам это никто не продаст.
Е. Коган: Арт-рынок — это рынок продавца?
Е. Альтман: Да, доступных предметов меньше, чем коллекционеров. Вот я долго охотился за работами латышского художника Яниса Тедеманиса, их на международных аукционах за год было представлено всего три, и я купил две из них. Если ко мне обратятся с просьбой продать их, я умножу стоимость на десять — просто чтобы не купили.
Фото: Christie’sЕ. Коган: Что стоит за историями с резким ростом цены на аукционе? В 2024 году, к примеру, картина Рене Магритта на торгах Christie’s была продана за 121,2 миллиона долларов, за пару лет до этого личный рекорд художника был 79,5 миллиона долларов.
Е. Альтман: На аукционе есть стартовая цена и резервная. Чтобы разогреть азарт коллекционеров, аукционный дом назначает стартовую цену вдвое меньше. Если ставки не достигнут резервного показателя, вещь будет снята с торгов. Тот же Магритт был куплен еще до начала аукциона за 95 миллионов — это и была резервная цена. Но аукцион — это соревнование, и очень эмоциональное. Задача аукциониста найти двух «баранов» (двух достаточно), чтобы они бодались до получения желанного актива.
Е. Коган: То есть коллекционирование — это про зависимость?
Е. Альтман: Да, рынок искусства не имеет пола, но он точно имеет психологическую конструкцию. Коллекционеры — часто люди очень зависимые.
Е. Коган: Это справедливо и для инвестиционного собирательства?
Е. Альтман: Отчасти. Коллекционирование похоже на секс. Обладание предметом, его выигрыш на аукционе или находка сродни сексуальной разрядке. Нельзя собрать действительно серьезную коллекцию только умом, ориентируясь на сводки с мониторов: нужно быть готовым переплатить. Профессионалы не должны себя обуздывать, иначе они просто ничего не купят.
Е. Коган: Ты говоришь об интуиции, о какой-то нынче модной энергии, которая гарантирует успех?
Е. Альтман: Недавно в издательстве «Эксмо» вышла моя книга «Слава, деньги и невроз». Это долгое исследование, которым я занимался два года вместе с психотерапевтом Циалой Крихели. Героями книги стали Энди Уорхол, Владимир Высоцкий, Пабло Пикассо, Уинстон Черчилль… Мы проанализировали жизни 10 выдающихся личностей XX–XXI веков и вывели формулу феноменального успеха. Оказалось, что действительно успешные люди — и сфера на самом деле не важна — имеют схожий психотип и одинаковую мотивацию.
Одни люди смотрят на картины и не понимают, что там изображено. А другие готовы заплатить за эти полотна огромные деньги, и они точно знают, за что платят. Это диалог между людьми одного, что называется, клана. Они объединены одним неврозом. Основная масса посетителей музеев просто этого невроза не имеет.
Е. Коган: Коллекционировать без эмоциональной составляющей не получится? Но если вложения не окупятся в будущем, к чему они?
Е. Альтман: Когда ты покупаешь искусство или, допустим, предметы роскоши, помимо радости обладания, ты получаешь довольно существенное преимущество. Это тоже доход, но иного свойства. Демонстрация крутой коллекции — это демонстрация собственного превосходства. Пришли гости, и ты водишь их по квартире и говоришь: «Вот у меня тут Пикассо».
Собирательство такого рода вещей — это уже следующий уровень после часов «Ролекс». Хотя бóльшая часть людей на уровне «ролексов» и остается, особенно те, кто с Патриарших — которые недавно заработали деньги и знакомы с миром богатых только по кинофильмам. Покупка искусства имеет мало общего с привычным нам демонстративным потреблением.
Е. Коган: У меня есть 200 миллионов долларов. Какую коллекцию мне собрать, чтобы через десять лет она стоила один миллиард долларов?
Е. Альтман: Конечно, я бы рекомендовал покупать весь «первый авангард»: Кандинского, Лисицкого, Малевича, Степанову, Родченко. Но при заданной инвест-идее этого делать не стоит. Есть разные варианты инвестирования: депозит с хорошей ставкой, бонды с купонным доходом, индексные фонды. Можно держать деньги в кеше, купить недвижимость. Проблема с искусством заключается в том, что оно требует затрат на хранение, реставрацию, охрану, страховку и обрамление. К тому же купить работы художников из ArtPrice 100 хорошего периода прямо сейчас мы вряд ли сможем: это не приобретение акций в мобильном приложении. Произведения искусства — не очень ликвидная история, их продают только по трем причинам: развод, банкротство и смерть. Думаю, в итоге доходность будет плюс-минус на уровне депозита.
Е. Коган: Ты консультант, помогаешь клиентам собирать коллекции. И вот ты находишь уникальную работу, которую бы купил сам…
Е. Альтман: Единственный шанс избежать таких ситуаций — не продавать то, что коллекционируешь. Скажу больше, покупая что-либо в личную коллекцию, я не ориентируюсь на то, сколько на этом заработаю в будущем.
Фото: Андрей Никеричев / Агентство «Москва»Е. Коган: Диджитал как-то влияет на твой бизнес?
Е. Альтман: Процент продаж в интернете, конечно, вырос, но он никогда не будет равен 100% — искусство требуется «пощупать». Altmans Gallery работает 10 лет, и за последние три года мы серьезно инвестировали в развитие сайта. Люди не хотят никуда ходить, предпочитают, чтобы им привозили вещи домой «на примерку».
Е. Коган: Безопасно ли без серьезной экспертизы приобретать произведения искусства через интернет? На рынке невероятное количество фейков и подделок.
Е. Альтман: В галерее с репутацией, которая существует не менее десяти лет, или в большом аукционном доме лот за тысячи и десятки тысяч долларов можно покупать и через интернет. Значение имеют репутация продавца и сумма, потому что подделывать недорогие вещи — как стричь свинью: визгу много, шерсти мало. Никто этим заниматься не будет. Замучаешься подделывать литографии Шагала — стоимость подделки будет дороже оригинала.
Другое дело — картина Айвазовского за 500 тысяч долларов. Цена шикарной копии с «провенансом» и «каталогом» составляет 100 тысяч долларов. Изготовлением подделки занимается целая команда. Они находят старую картину того периода за несколько тысяч долларов: подрамник настоящий, холст тоже. Далее нанимают профессионального художника, который в состоянии скопировать стиль Айвазовского за 10 тысяч долларов. Потом создается история (за 70 лет советской власти понятие «провенанс» было напрочь убито): какие-то квитанции из комиссионного магазина 1984 года, картина всплывает на выставке в каком-нибудь региональном музее… Вот уже и музейная история возникла. Сто тысяч вложили — полмиллиона получили.
Е. Коган: Впечатляет размах.
Е. Альтман: Есть очевидный спрос: Айвазовский нужен всем. Его, кстати, редко покупают для себя — это очень хороший материал для взятки. Кто понесет проверять? Уважаемый человек подарил — повесили под стекло. А потом уже наследники выясняют…
На Западе все-таки подделок меньше, но и там встречаются. Вот в Бухаресте идет выставка в Музее современного искусства — это такой Центр Жоржа Помпиду, только румынский. Висят три работы, в общем похожи на Малевича. Экспозицию сопровождает видеофильм: предок владельца картин торговал в Одессе рыбой и прикупил несколько картин Малевича, которые при репатриации вывез в Израиль. А я сразу начинаю подозревать, что передо мной подделки, захожу в интернет — действительно, огромный скандал.
Я думаю, что ситуация с безопасностью покупок произведений искусства глобально будет сильно меняться, и это связано с появлением искусственного интеллекта. Число грамотных аналитиков на рынке искусства, как и объем открытых данных, намного меньше, чем на финансовом рынке. Больше половины арт-рынка скрыто: мы не знаем, что и по какой цене было продано. Нейросети же скоро позволят людям быстро получать нужную информацию, и для этого, в общем, оффлайн будет не нужен.
Еще по теме
