«Эффект Долиной» и другие симптомы трансформации «общественного договора»
Фото: Komsomolskaya Pravda / Global Look Press
Эпопея с квартирой Ларисы Долиной неожиданно перестала быть исключительно частной историей и выявила главные страхи россиян в общении с государством. Как развивался диалог власти и граждан и за кем последнее слово — рассуждает экономист, основатель telegram-канала Angry Bonds Дмитрий Адамидов.
«Общественный договор», концепция которого родилась еще в античности, но окончательно оформилась благодаря стараниям Гоббса, Локка и Руссо, сродни тому самому подпоручику Киже: пока в обществе все более или менее стабильно, про него никто не вспоминает. Многие даже сомневаются в его существовании. Но как только нарушаются какие-то существенные его положения, сразу оказывается, что договор этот, хоть никем и не подписан, но действительно существует и нарушать его на самом деле не стоит.
Яркий пример — история Пугачевского бунта, корни которого были в том, что Петр III в «Манифесте о вольности дворянства» (1762) освободил дворянство от обязательной гражданской и военной службы, правда, только в мирное время и с некоторыми оговорками. Этим был нарушен негласный «общественный договор», существовавший со времен Ивана Грозного: постепенное закрепощение крестьян мотивировалось, в частности, тем, что дворяне служат и таким образом защищают все сословия, а крестьяне должны обеспечивать их надлежащим образом. Последовавшее вскорости убийство царя спровоцировало слухи о том, что он собирался дать аналогичную волю и крестьянам, но не успел. Через 11 лет это станет основным лейтмотивом восстания Пугачева, который по причине огромной популярности данных слухов объявил себя чудом спасшимся Петром III.
Нынче, конечно же, ни о каком восстании речь не идет, но есть определенная напряженность, связанная с необходимостью пересмотреть сложившийся со времен распада СССР и приватизации бывшей общенародной собственности прежний «общественный договор». Очень схематично его можно сформулировать следующим образом:
Оперативно делим советское наследство: кто смог — получил заводы и фабрики, кто не смог — удовлетворился квартирой и дачей.
Права собственности на приватизированное всеми признаются, и дальше строим капитализм и вообще «чтобы было как в Европе».
В процессе строительства капитализма друг другу по возможности не мешаем: пока одни кормятся со своих «полян» (кто с внешней торговли, кто с бюджета, кто с капитального строительства), для всего прочего населения действует принципу «делайте что хотите, главное не мешайте большим дядям».
До кризиса 2008 года это все работало, благо мировая экономика росла, а с ней и спрос на базовые экспортные товары, поставляемые Россией. Но затем начались сложности: после 2008 года постепенно начала сужаться кормовая база, с 2012 года пошли первые ростки деглобализации и ограничения на трансфер капитала, далее в силу вступили всем известные политические сложности — и все в итоге вылилось в украинский кризис и санкции.
И это потребовало трансформации социальных порядков.
Первые звоночки начались вскоре после присоединения Крыма и первого раунда санкций. В 2016-м внезапно начались разговоры о том, что надо пересмотреть итоги приватизации. ВЦИОМ в 2016 году даже провел опрос, в ходе которого 43% респондентов высказалось за такой пересмотр. Большинство из них думало, что речь идет об отъеме собственности у олигархов, но это было ошибкой. В Москве стартовала программа реновации жилого фонда, которая в отличии от прежних лет предусматривала массовое переселение горожан, влекущее за собой потерю стоимости недвижимости (в квадратных метрах получалось больше, в деньгах — зачастую меньше) и уплотнительную застройку. То есть пересмотр итогов приватизации отчасти произошел, но совсем не так, как этого ожидало большинство населения.
Как следствие в 2017 году случились массовые неполитические протесты, которые подогревались поспешными действиями мэрии. Ситуацию частично исправили, убрав наиболее серьезные ошибки и перекосы, частично же протесты были дискредитированы присоединением к ним наиболее одиозных и токсичных лидеров оппозиции. Но в целом проблему сняла скорее льготная ипотека — на ее фоне с 2019 года реновация пошла поживее. Много позже Сергей Полетаев сформулировал коллизию так: «Вспомните, как Москва встала на дыбы из-за кривого закона о реновации, а ведь там никто ничего не отбирал, там собирались переселять в квартиры большей площади. Но это никого не волновало: граждан взбеленил тот факт, что их домом кто-то попытался распорядиться помимо их воли».
Вот это «кто-то попытался распорядиться помимо их воли» и есть то самое нарушение постсоветского общественного договора.
Протест вернулся к нам сегодня в виде реакции на «эффект Долиной», хотя и в совершенно новых формах: сработала «культура отмены», прежде для нашего общества не слишком характерная. Правда в деле Долиной сошлись воедино еще и претензии к судебной и правоохранительной системам, и недовольство «элитами», для которых закон не писан, и еще много сторонних факторов. А главное — страх пересмотра постсоветского общественного договора.
Иная ситуация с положением элит. С введением антироссийских санкций и прекращением европейского экспорта по большому счету у нас сильно пострадала т.н. «экспортная аристократия»: она и количественно уменьшилась, и доходы в значительной мере потеряла. Это привело к резкому и отчасти непредвиденному перераспределению сфер влияния и, как следствие, — к конфликту в высших эшелонах политики и бизнеса. Не случайно и пик национализации, и налоговые реформы пришлись на 2024–2025 годы, когда стало ясно, что возврата к старым хозяйственным порядкам скорее всего не будет.
Здесь появилось две тенденции.
Первую можно назвать «чеболизация» (от корейского слова «чеболь») — формирование вертикально-интегрированных бизнес-конгломератов по южнокорейскому и японскому образцу. Невозможность не только инвестирования, но и «простого» хранения денег на Западе толкает отечественный крупный бизнес к репатриации капиталов и покупке широкого круга непрофильных активов, к которым раньше у большинства было прохладное отношение. Но выбора особого нет, да и государство в ряде случаев требует «помочь» и «поддержать» не только налогами, но и прямым участием в управлении социально значимыми, но неприбыльными активами. Поэтому достаточно быстро формируются отечественные «чеболи» и перенимаются практики стран Восточной Азии (с той только разницей, что там «чеболи» — это чаще всего бывшие феодальные кланы, которые шагнули из аграрной эпохи в индустриальную, не меняя своей социальной структуры).
Вторую тенденцию можно назвать «вторым изданием борьбы с промкооперацией». Мы уже ранее отмечали, что налоговая реформа, последовательно увеличивающая нагрузку на малый и средний бизнес, сулит весьма неоднозначные экономические результаты, в том смысле, что, скорее всего, не приведет к росту собираемости налогов. Но, возможно, это и не главное. Точно также, как скандал с маркетплейсами, переросший обычную пикировку и вышедший на уровень противостояния крупных банков и АРБ, носит уже характер концептуального противостояния.
Мне представляется, что и в том, и в другом случае дело не в деньгах. Дело в принципиальном взгляде на то, каким образом должна быть устроена экономика. Корнями это уходит, как ни странно, в 1956 год, когда постановлением ЦК КПСС и СМ СССР была фактически ликвидирована промкооперация — отдаленный аналог нынешних МСБ и ИП.
Промкооперация сохранялась в СССР со времен НЭПа, но всегда воспринималась как нежелательный и классово чуждый элемент — хотя, по большому счету, социалистическому способу хозяйствования не противоречила, а во время войны даже очень здорово помогала заполнять те лакуны, которые не могла заполнить плановая экономика. Но как только у советских руководителей появилась возможность ликвидировать «чуждый элемент», это было сделано невзирая на издержки.
Более того, с 1956 по 1966 год в СССР были проведены очень серьезные экономические и управленческие реформы, которые, собственно, и сформировали социальные порядки, в то время называемые «развитым социализмом», а теперь именуемые «застоем». Ликвидация промкооперации, таким образом, стала прологом к почти 10-летнему периоду серьезной модернизации и социальных, и хозяйственных порядков.
Сейчас, конечно, рано об этом говорить, но не исключено, что в 2024–2025 годах мы переживаем аналогичный по смыслу период, и первыми под раздачу опять попали мелкие частники. Не потому, что они в чем-то всерьез провинились, а потому, что, возможно, опять появилась задача консолидировать ресурсы для очередных масштабных свершений. Хотя полностью ликвидировать ИП и МСБ, вроде бы, никто пока не собирается, но тут ведь неизвестно, как дальше пойдет дело. Владимир Путин же нас недавно предупреждал, что ближайшие 20 лет будут непростыми.
Мнение автора может не совпадать с позицией редакции
Еще по теме
