Продавец воздуха
Леонид Шишкин, владелец одноименной галереи, первым в стране начал проводить официальные аукционы соцреализма. В 1999 году на них допускались только иностранные дипломаты (рассказывают, что однажды охрана не пропустила даже Бориса Березовского). В этом году Шишкин вынужден был организовать для иностранцев отдельный аукцион – на общем российские покупатели нередко в разы перебивают цены экспатов.
«Эту картину Щербаков писал для дома авиаторов Василия Сталина. Она висела у сына вождя в бильярдной. Мне досталась на распродаже одной корпоративной коллекции. А вот это Василий Меняев. Хороший художник, недооцененный. Был крестником Николая II. Отец Меняева строил для царя церковь, а тот часто сам крестил детей служащих. Работал у Жолтовского, делал дизайн потолков в метро», – Леонид Шишкин может увлекательно рассказывать практически про каждое полотно в своей галерее на Неглинной.
Шишкин – одна из самых известных фигур на российском арт-рынке. Первая его закрытая галерея появилась в 1989 году. Сейчас у него самое крупное собрание живописи советского периода. Занимается Галерея Леонида Шишкина и антиквариатом. Однако наибольшую известность бывшему журналисту принесли аукционы. Шишкин ведет их лично на двух языках и умеет рассказать о картине так, что клиенты, минуту назад не помышлявшие о покупке малоизвестного автора, готовы биться за лот до последнего.
«Ко»: Кто-то из нынешних владельцев галерей в советское время нелегально торговал антиквариатом, кто-то устраивал квартирные выставки-продажи для дипкорпуса – тоже запрещенные законом. Вы пришли в арт-бизнес во время перестройки, хотя до этого вполне успешно занимались журналистикой. Почему вдруг заинтересовались искусством?
Леонид Шишкин: Знакомства с художниками были у меня еще в Екатеринбурге, откуда в 1978 году я переехал в Москву, чтобы работать в газете «Советский спорт». Здесь, кстати, тоже скоро подружился с художниками-нонконформистами. В 1988 году, когда стало понятно, что на одну журналистскую зарплату не проживешь, мой пражский приятель предложил организовать в Чехии выставку. Я собрал и вывез картины друзей-художников из Москвы, Екатеринбурга, Челябинска. На пражской выставке мы заработали столько, что вопрос о дальнейшей карьере больше не стоял.
«Ко»: Кого-нибудь из художников того времени сейчас продаете?
Л.Ш.: Никого. Все тогда ожидали, что перестройка – вторая революция – родит новую волну авангарда, но этого не произошло. Из художников того времени по-прежнему хорошо продается только Гриша Брускин, имя которому сделал первый российский аукцион Sotheby’s (шесть картин ушло в 1988-м на московских торгах за $930 000. – Прим. «Ко»). Из огромной плеяды художников того времени сейчас неплохо идут работы не более 15 человек, про остальных забыли. В 1992 году мы организовывали выставку-продажу в венесуэльском Каракасе. Собрали целый грузовой самолет картин и почти все продали по $1500 – 2000. Сейчас несколько оставшихся с той выставки полотен пробовал выставлять на аукционы, но их не берут даже при стартовой цене в $200 – 300.
«Ко»: В начале 1990-х, когда все занимались актуальным искусством, трудно было предугадать, что соцреализм будет пользоваться таким спросом, как сегодня. Почему вы остановились тогда на нем?
Л.Ш.: Когда-то я писал диплом про методы пропаганды в газете New York Times, с тех пор осталась привычка к чтению иностранной прессы. После первого аукциона Sotheby’s здесь я в какой-то английской газете наткнулся на заметку про выставку соцреализма. Меня поразило, что работу ленинградского художника Казанцева «Восставшие матросы на лестнице Зимнего дворца» купили за $150 000. Этот факт отложился в моей голове, и я уже не пропускал старых художников.
Живопись этого периода недооценена. За тридцать лет, с 1940-х по 1970-е, государство в искусство вложило столько денег, сколько ни в одной другой стране и ни в один период не вкладывалось. Художникам давали хорошее образование, квартиры, мастерские. Рынка не было, они писали что-то по госзаказу, что-то к выставке, а все остальное время – для себя, для души, ради радости ежедневного труда. На Западе многие коллекционеры воспринимают эти полотна как неоимпрессионизм. Эскизы «для себя» к официальной картине про какую-нибудь фабрику могут быть совершенно потрясающими. Уже тогда, сравнивая школу и ментальность своих друзей-художников начала 1990-х и советских живописцев, я отдавал предпочтение старшему поколению.
«Ко»: А сколько тогда можно было заработать на соцреализме, кто его покупал?
Л.Ш.: Когда я собирал картины к пражской выставке, заходил в Екатеринбурге к соцреалисту Гаеву. На то, что висело в мастерской, нельзя было смотреть без слез. Я уже было пожалел, что зря потратил время. Уходя, заметил под столом рулон холстов. Они с женой собирались везти эти работы 1950-х годов на дачу, сжигать. Развернул – и ахнул: свежие этюды, хорошо написанные. Старики меня долго благодарили – они смогли на вырученные деньги купить цветной телевизор.
Эти картины лежали у меня в галерее. Тогда это было закрытое заведение. Я зарегистрировал один из первых кооперативов, мы занимались всем подряд: торговали и компьютерами, и куртками самопальными, и среднеазиатскими коврами. Как-то позвонил приятель из «Международной книги» (тогда через них делали таможенные разрешения на вывоз предметов искусства) с просьбой о помощи. К нему обратился итальянский антиквар Марко Датрино, приехавший за русским авангардом и старинной мебелью и не получивший разрешения на вывоз. Он хотел посмотреть хоть что-то. Увидев картины 1950-х годов, сказал, что, если я соберу штук 200 – 300 таких, он все купит.
Автор продавал картину по расценкам художественного фонда (по тем деньгам примерно за $5 –10). Датрино у меня покупал уже за $100, иногда и за $300. На его итальянских выставках эти же полотна, но уже оформленные, уходили за $1500. Тогда был период, когда все, что под ногами валялось, вывозили фурами, вагонами. Многое осело на Западе в гаражах, на складах в таможенной зоне. Теперь приходится разыскивать, перекупать, ввозить обратно.
«Ко»: Когда вывозить стало невыгодно?
Л.Ш.: Бум продлился два-три года. Со спадом интереса к перестройке и к Горбачеву все закончилось. Это можно было четко проследить по итальянским выставкам Датрино. Первую партию в 1990 году он продал подчистую, в 1991-м продал 50%, в 1992-м – 20%. В 1993-м он придрался к качеству работ в новой партии и вернул ее назад. В 1996 году интерес Запада к советскому искусству затих совсем. Есть несколько десятков миллионеров в США, которым оно интересно, коллекционеры в Европе.
Надо признать, что соцреализм на Западе больше изучен, чем в России. И большинство работ тоже там. С 1991 года галерея Рэя Джонсона из США методично скупала здесь живопись: приехала команда из нескольких человек, они разделили страну на квадраты и прочесали ее от и до. Джонсон и у меня тогда много покупал, одно время использовал нашу галерею как перевалочный пункт, и я могу судить о масштабе его закупок. По моим подсчетам, он тратил на них не меньше $1 – $2 млн. Тогда советским искусством здесь интересовались только экспаты и дилеры, работавшие на вывоз.
«Ко»: Как покупателю проверить правильность цены?
Л.Ш.: Торговля произведениями искусства – продажа воздуха. Можно поверить репутации галереи и убедительному рассказу ее владельца. Но проверить правильность цены может только рынок. 10 лет назад Шишкин с Айвазовским стоили по $100 000, сейчас уходят и по $1 – 1,5 млн, а другие художники, наоборот, падают в цене. Только публичные торги могут подтвердить верность оценки. Мы начали проводить аукционы в 2000 году. Сейчас многие мои постоянные клиенты ждут конца месяца, чтобы купить картину именно на торгах. В апреле мы проводили аукцион, на обложке каталога была лучшая дипломная работа 1952 года «Интересная радиопередача», коллекционная вещь. Оценочная цена – $30 000. Еще до аукциона я предложил эту картину одному клиенту, но он соглашался купить только за $15 000. В итоге работа была выставлена на торги, и он в пылу соревнования готов был приобрести ее за $44 000. Здесь всегда велика роль субъективного фактора. В итоге картина ушла к другому коллекционеру за $46 000.
«Ко»: Чем российские покупатели отличаются от иностранцев?
Л.Ш.: Разница между россиянами и иностранцами в подходе. Наши не стоят за ценой, увлекаются. Рекорд из практики: взлет цены на акварель к сказке «Дюймовочка» в процессе торгов в 30 раз – со $100 до $3000. Просто схлестнулись два любителя детской темы. Иностранцы же предпочитают покупать недорогие работы. Они приходят на аукцион, заранее зная, сколько хотели бы потратить сегодня. Мы даже искусственно развели публику, начав проводить для иностранцев отдельные аукционы в более камерной галерее Soviet Art Gallery на Большой Дорогомиловской. Там рисунки 1930-х годов со стартом в $300 – 400 хорошо продаются за $600 – 900. Для иностранцев мы выставляем другие картины. Но в последнее время туда все чаще стали приходить российские покупатели. Думаю, скоро придется открывать третью галерею.
«Ко»: Каков портрет среднестатистического покупателя вашей галереи?
Л.Ш.: Все бизнесмены. Женщин больше. Но только одна из пяти – домохозяйка, которой муж выделил определенный бюджет на увлечение, у четырех остальных собственный доход. Средний возраст покупателей 40 – 50 лет. Правда, все меняется. На последний аукцион пришел молодой человек, лет 20 – 25 на вид. Сказал, что, сидя в кафе, прочитал в «Коммерсанте» объявление об аукционе и решил зайти. Купил три работы на $6000.
Все, кто хотя бы раз участвовал в торгах, «подсаживаются» на них и начинают собирать коллекцию. Я честно всех при первой покупке предупреждаю, что это затягивает. Вице-посла Италии когда-то тоже предупреждал. В итоге он увозил на родину 76 картин только из моей галереи. Если же говорить об особенностях менталитета, то российские клиенты ориентируются на картины из учебника «Родная речь». Русским всегда будет нравиться русское искусство.
«Ко»: Откуда берутся новые работы в сегменте советской живописи?
Л.Ш.: Основа бизнеса в нашем сегменте – покупка картин. В отличие от антиквариата все еще можно найти что-то приличное на первичном рынке и при достаточной марже. Все технологии прежние: покупка в семьях, в мастерских, поиски в санаториях, колхозных клубах и т.д. Многие частные коллекции сформированы из списанных картин, висевших в кабинетах каких-нибудь ведомств. Один из способов получения интересных вещей в галерею – работа по комиссии с коллекционерами. Год назад я продал Юрия Пименова одному коллекционеру за $7000, имея $2000 маржи. Через год он принес мне на аукцион ту же картину, но уже со стартовой ценой в $17 000. Я ее продал за $19 000, получив те же $2000. Когда продаешь вещь от коллекционера, закладываешь примерно 50% комиссии, если речь идет о неизвестном художнике, 20% – если об интересном. Иногда, если наличие этой работы важно для имиджа галереи, работаешь и с нулевой маржой.
«Ко»: Покупаете ли вы работы за границей?
Л.Ш.: Многие покупают сейчас советское искусство на Западе, куда в свое время его вывозили вагонами. Из Германии, например, везти выгодно: в России цены уже выше, чем у немецких дилеров. В первую очередь это касается значимых для русских имен. Особенно ценится музейное искусство, желательно, чтобы автор был академиком: хорошая живопись, история, имя. Большое значение для покупателя имеет история картины, зафиксированная документально: участие в выставке, публикация, упоминание в воспоминаниях. Произведение сразу становится на порядок интереснее.
«Ко»: А на Sotheby’s вы покупаете?
Л.Ш.: Аукцион Sotheby’s задает тон, диктует цены. Купленную десять лет назад за $40 000 картину Шишкина сейчас можно продать за $400 000 – 500 000. А может, и выше – на Sotheby’s Шишкин за десять лет вырос в десять раз. Антиквариат везут оттуда потому, что в России осталось мало топовых вещей. Еще пять лет назад все дилеры, и я в том числе, покупали там. Сейчас клиенты часто напрямую работают с Sotheby’s. Недавно по телефонному звонку взяли за $1 млн Нестерова, который никогда столько не стоил.
Я тоже некоторые вещи привожу с Sotheby’s.
«Ко»: Из чего складывается затратная часть галерейного бизнеса?
Л.Ш.: Сегодня многие российские галереи работают по западным правилам. Мы этот подход применяли изначально, отработав технологию на сотрудничестве с Де Трино. Пока все торговали неочищенными картонами, мы шли на расходы по реставрации, обрамлению, каталогизации, устраивали рекламные акции. Сейчас в штате галереи 15 человек. Отдельные специалисты занимаются PR, биографиями художников, обрамлением картин. Каждую вещь мы снабжаем сертификатом происхождения: сведениями о художнике, о том, где мы взяли картину. Для составления подобных документов привлекаем экспертов Третьяковской галереи. Специальный человек занимается разработкой новых выставочных проектов. Два ближайших – «Путешествие в Среднюю Азию» и «Заседания Государственного совещания». Затраты сильно повышаются. Реклама вдвое выросла, охрана в три раза, арендные ставки изменились. Правда, прибыль растет, обороты тоже.
«Ко»: В июне вы открыли галерею «Львиный мостик» в Санкт-Петербурге. Будете ли продолжать региональную экспансию?
Л.Ш.: Питерский рынок очень интересен. Там много иностранцев, много антиквариата, но нет ни одной галереи, специализирующейся на советском искусстве. С осени собираемся проводить в «Львином мостике» аукционы.
«Ко»: Что нужно для успешного ведения проектов в арт-бизнесе?
Л.Ш.: Весь бизнес, связанный с искусством, персонализирован. Есть репутация места, продавца. Вокруг каждой галереи складывается определенный круг клиентов. Я, например, сам провожу аукционы, потому что личный фактор имеет большое значение. На Западе при продаже произведений искусства работает репутация не отдельных личностей, а раскрученной марки – Sotheby’s, Cristies’s. У нас таких брэндов пока нет.
Еще по теме
